Он написал музыку к десяткам фильмов и спектаклям. Работал с Акимовым, Параджановым, Шукшиным, Авербахом, Муратовой, Гинкасом. Удостоен премии "Ники" за музыку к фильму "Темная ночь". Но выступает крайне редко.
Недавно музыкант и композитор Олег Каравайчук играл в небольшом зале музея-квартиры Бродского на площади Искусств. Филармония - через дорогу, всего в двух шагах. Но он считает ее гибельным местом. Да и трудно представить, чтобы на сцену Большого зала вышел человек в футболке и с головой, накрытой цветастой наволочкой. Каравайчук делает это не для эпатажа - просто чтобы никого не видеть, чтобы задыхаться под колпаком, и только играть, играть…

Низкая температура
… На концерт пришлось ехать в пробках, толкотне, а я совершенно не переношу тряски. Еще ехал голодный - я всегда еду играть голодным, чтобы пища не мешала, чтобы быть легким. И вот видите - играл помимо себя, мимо себя. Лежал почти мертвый, а музыка шла. Потому что я не играю, я выпускаю что-то, оно падает рядом со мной, а я сам плюю в этот момент и ничего не делаю. И не устаю. Сердце у меня, наоборот, делается спокойнее, и падает давление, и температура сильно падает - после концерта иногда меряю - 35, 3 - 35, 4.
Думаю, причина в том, что я играю чистую ноту. Вот беру ноту, она звучит, вы ее слышите, но реально ее нет. Она условна. Внутри я ее слышу по-другому… Нет, не глубже. Глубины в музыке вообще нет. Музыка без глубины, без мудрости, разума и без проплывают сто небес, но без облаков. Облака уже дают природу и грусть. А у меня простодушная грусть: я ничего не делаю, мелодия сама идет.
Я как-то попал к Яншину во МХАТ, и Яншин мне сказал тогда: "Вы играет, как Чехов. Он не играл, у него стул играл. Вот и вы даете играть стулу, а сами не играете. И таких ободрений у меня было довольно много. Говорили, что у меня и музыка сама сочиняется. Я просто даю возможность ей выйти. С музыкой вообще ничего нельзя делать. Это особое искусство, которым без денег, без корысти могут заниматься только бродячие музыканты, которых сейчас нет.

Трехголовый
.. Кто сейчас так играет? У всех композиторов конструктивная музыка. У них все сомкнуто, и видно, где швы. А у меня мотетная музыка: абсолютно разные сочинения соединены в единую чудовищной красоты гармонию. Я играю, например, сначала какую-то свою музыку, потом вступает Чайковский, затем Вагнер, но никто не узнает его, потому что это мелодия, которая в небесах. Ты делаешься как бы с тремя головами и одновременно живешь как трехголовый. Это такая сказка!
Гений никогда не пишет сам, мелодию ему диктуют свыше. Он просто пропускает ее через себя. В чем, собственно, была работа Чайковского? В том, что он упрощал небесную музыку для таких как вы. Чтобы деньги заработать, славу, в историю попасть. А те, кто не упрощает, они в историю не попадают. Они не могут стать оплотом, примером. Когда Ойстрах упрощал, играя на скрипке, за ним сто Ойстрахов бежали. А я?.. Меня же никуда нельзя пускать - никто ничему не научится, я все разрушу, расстреляю своими нотами. Музыка, которую я играю, выливается одна из другой, и повторить ее никто не может. И я не могу. Я сыграю уже абсолютно по-другому - это метафизика. День тот же самый, но сделан другим образом. Для того, чтобы субстанция была та же, она должна все время меняться. А если она себя повторяет в каждый момент, она деревенеет, перестает быть субстанцией.

Совершенный океан
… Рихтер как-то сказал: Моцарта только вам и играть, потому что когда я играю Моцарта, у меня получается Гайдн. Вот Бетховена, говорит, очень хорошо играю. Потому что я его сбиваю, а потом играю. Есть композиторы конструктивные, их можно сбить. А есть такие, которые только тогда живут, когда они идеальны по форме в результате какого-то разрушения, какой-то высшей ошибки. Ошибка движет жизнью. Когда она вовремя, она самая правильная. Ну, когда никто не верит, что надо идти, а кто-то по ошибке идет и находит, что искал. Потому у меня и Моцарт так получался.
Я играю не интонационной нотой, а нотой чистой, нотой в ноте. Я не делаю из нее слов, не разделяю на такты. Когда звуки идут без тактов, они спокойно повисают над небом, как корона. Там, над Богом, есть Вершитель - нечто, что оторвалось от него и ушло в небеса (я думаю, раз Бог дошел до Церкви - значит, это не высшая мысль). Так вот оттого, что я играю чистой нотой, у меня ничего не болит, сосуды чистые. Нота промывает все нутро - никаких лекарств не надо. Но если я постою возле филармонии полчаса, я заболеваю. Когда слышу, как он играет на трубе, и тянет, тянет, я чувствую, что у меня скоро аденома будет, и я бегу! Они все выучивают, вылизывают, и эту дохлую, сто раз обшарканную музыку предносят публике. Это же преступление! Музыка - живая вещь. Все равно что море уйдет и где-то начнет само себя стараться повторять. Но тогда в эту пустую лунку войдут настоящий океан вроде меня, и скажет: а вы аплодируйте! Я - совершенный океан.

Расстроенный рояль
Только что обнаружил в Доме искусств гениальный Бехштейн - он стоит в ресторане. Пришел какой-то пианист, сказал, что он плохой. А плохой на самом деле у них на сцене стоит, но всем нравится. В Эрмитаже тоже прекрасный старый рояль Николая II. Но один из самых величайших роялей в городе - это Шереметьевский Бехштейн, который хранится в Музее театрального и музыкального искусства. И рояль Листа там - гениальный Беккер. Однажды я сыграл на этих роялях - звучат потрясающе! Они все считаются расстроенными, но я такую музыку сочиняю, что этот нестройный хор был такой красивый, такой изящный, что можно было бы записать такую пластинку - "Коллекция расстроенных роялей". Вот если бы кто-то помог мне с Ириной Викторовной Евстигнеевой договориться, это директор музея, я бы из пушек стрелял в честь такого человека!
Еще там есть старинные рога. А у меня дома архив моей музыки - мотеты. И мне нужны рога, чтобы их исполнить, потому что мои мотеты написаны для чистых нот, а рога - безинтонационны, там чистый звук. Поэтому только музыканты на однотонных рогах могли бы играть мою музыку. У меня очень много мотетов, посвященных Гильому Машо - он был самым лучим мотетным композитором.
Мне нужны эти рога, пока я еще жив. Тогда они запишут эту музыку для своего музея, и музей оживет…

Записала
Ильмира Степанова

Статья в Новой Газете
ПЕТРОПАВЛОВСКИЙ ВАЛЬС

Вечерний октябрь на Заячьем острове - это, наверно, уже начавший мерзнуть в Кронверкской протоке зайчик на столбике, это последние закатные отсветы ушедшего лета над Петропавловским собором... В один из таких вечеров, как только куранты на башне отбили семь ударов, в атриуме Комендантского дома началось удивительное действо: маленький, похожий то ли на клоуна, то ли на какого-то гофмановского персонажа человек накинул на голову желтый вязаный мешок с голубым орнаментом в виде клавиатуры и худыми пальцами начал ударять по клавишам стоящего в центре зала старинного черного рояля.

При этом время от времени из-под мешка доносились отрывки бормотания: "Музыка - это как бы Архимед... Она меняет место и путешествует... Эту ноту "ми" я должен вовремя взять... Но как ее взять?.." Потом музыкант, видимо, все-таки "взял", и под высокими стеклянными сводами зазвучал, запел, заголосил "Октябрь" Чайковского из альбома "Времена года"... "Обычно его играют так, - музыкант заиграл плавно, грустно... - а я играю так: облака, из них идет дождь, он как бы вырвался из туч, капли бренчат... Здесь слышны модуляции... Музыка и мелодия - это разное"... Оборвав вдруг музыку (или мелодию), музыкант встал, начал ходить по залу, размахивая руками, жаловаться то ли себе, то ли публике, что "сегодня рояль плохой, расстроенный... холодно, что ли... Осень... Что-то случилось... При всем желании не могу..." Потом, приподняв мешок, посмотрел, в какой стороне находится рояль, вернулся к нему, сел на скамейку, снова опустил на лицо мешок, поерзал... "просто не знаю, как играть". Вдруг лег на скамейке на спину, вытянув ноги в штанах с бахромой под рояль, и в такой позе, вслепую, стал играть. Если кто-то в зале и улыбнулся, то восторженно, а некоторые слушательницы закрыли глаза и открыли ладони для медитации... "Октябрь" снова стал петь, тосковать, напоминать, что-то обещать... Вдруг все смолкло, музыкант вскинул руки, выкрикнул: "Все же у меня получилось!" и, не оглядываясь, пошел из зала...
После перерыва он - на этот раз в коричневом рембрандтовском берете и черных пластмассовых очках - продолжил действо. Сквозь набатные удары победно пробивались бессмертные "Во поле березонька стояла", "Сулико", и постепенно слушатели, как под гипнозом, начали вставать со своих мест и собираться вокруг теперь уже гремящего рояля... "Все боятся, что я рояль разрушу, а я еще ни одной струны не порвал", - приговаривал музыкант, переходя на что-то веселое, бравурное, и пальцы его высоко и пружинисто отскакивали от клавиш... "Это мой Петропавловский вальс, - объявил он. - Я люблю Петропавловку, я, наверное, татуирован Петропавловкой, потому что она не трональна, а вот улица Росси - трональна, - непонятное поначалу слово "трональна" музыкант почти пел. - ...Петр был не тронален... Все думают, что царь - это... - и под пальцами музыканта зловеще загремели аккорды государственного гимна, - а Петр был велик, как величественна осень... Какая власть, такая и музыка... Сегодня в музыке нет романтизма..." И, запрокинув профиль средневекового чародея, окончательно ушел в свой Петропавловский вальс с кружением листвы, бастионов, собора, ангела на нем в темных тучах... "Ну, вот и все", - музыкант неожиданно встал. Подбоченясь, отошел от рояля и вдруг лихо, с каким-то радостным выкриком сделал в воздухе пируэт...
Когда куранты пробили девять ударов, из освещенной двери Комендантского дома начала выходить толпа. С такими отстраненными лицами выходят, наверное, после сеансов снятия порчи от колдунов и магов. Кто-то кому-то говорил: "...Понимаешь, художник, музыкант - это уже не норма, а если гений?.." - "Что это за вальс? Разве это вальс?!" - "Он же сказал примерно: "Какое время, такой и вальс". - "Говорят, у него рояль может плакать женским голосом..."
В темном дворе на стене забора все еще белела афиша концерта Олега Каравайчука.

Эмилия КУНДЫШЕВА

из интернета
Концерт Каравайчука
29.01.2004

Странно. Как все было это странно. Но очень важно. Всего один вечер в компании странного человека, а слушать музыку я начала по-новому.
Блаженный. Однозначно, он блаженный. Входишь в гостиную и видишь сидящего за роялем человечка, одетого в заношенный спортивный костюмчик странного цвета. Он сидит на скамеечке, поджав под себя ноги. На голове у него наволочка, веселенькой расцветки, закрывающая его полностью и от инструмента и от зрителей. Понятное дело, чего смотреть по сторонам, ничего интереснее музыки все равно не увидишь. Да и отвлекают они, слушатели эти.
Маэстро начал играть. Меня не покидало ощущение того, что передо мной самый непосредственный ребенок, для которого этот рояль это самое гармоничное на свете место для своих детских игр. Не видя лица, можно было видеть и слышать эмоции по рукам. Они были расслаблены, задумчиво гуляли по клавишам, взлетали высоко и показательно капризно падали вниз, раздраженно били инструмент. Музыкальные экспромты.
Артистические фишки.
В гостиной закашлялась слушательница. Тут же из-под наволочки раздался надтреснувший голос: 'зараза, выйди!'. Зараза моментально выскочила из зала.
Руки остановились. Подперли голову Маэстро, он в задумчивости скрипит из-под наволочки: 'это не я сочиняю музыку, это вы сейчас сочиняете'. Сразу стало неловко за скудность мыслей.
'ну, что вам еще сыграть?', - непродолжительные паузы между завораживающими музыкальными импровизациями. Руки почти безвольно падают на клавиши, вызванные звуки тянут за собой следующие, и из этой череды звуков получается 'Марсельеза', а после нее 'Боже, Царя храни'. Маэстро доволен, уже даже весел.
Он меняет позу за роялем. Со словами 'я устал', ерзает и укладывается перед инструментом. Он маленького роста. Лежит на спине, играет. Ему удобно.
Вообще, Каравайчук наверное доволен выступлением. Он много сетовал в конце него, что играл плохо, из рук вон плохо, потому что звуки сегодня извлекает не те, что ожидал. Рассказывал про рояли на которых он играет. Похоже, что таковых всего 2. Один николаевский, что стоит в Зимнем Дворце, второй вот в музее-квартире Бродского. О николаевском рояле Маэстро говорит и интонацией счастливого ребенка, у которого есть любимая игрушка, 'у меня там МОЙ рояль'.
Объясняет почему публика не замечает, что он плохо сегодня играет: 'вы ж филармонию ходите. А там все плохо играют. Клавишники! Да за последние 2000 лет всего 8 настоящих 'роялистов' наберется! А то и меньше'. Глупо спрашивать кто эти люди. Вот так, на ощущениях приходит понимания того как должно играть на рояле (Каравайчук не считает настоящий рояль клавишным инструментом) и прочих клавишных. Настоящий рояль это загадка и игра на нем это игра с катапультой на берегу океана. Никогда не знаешь наверняка какой звук тебе вернется после того как в недрах инструмента ударит соответствующий клавише молоточек. Звук может быть хуже ожидаемого или лучше. И, в зависимости от того, какой звук пришел, Маэстро стремительно меняет свое музыкальное ощущение.
Обо всем этом Каравайчук рассказывал в конце выступления. Но это можно было почувствовать и без его рассказов. Впервые в жизни во время камерного прослушивания музыки мне вскоре стали безразличны и незаметны публика и сам Маэстро, несмотря на экзотичность и тех и другого.
Сильнейшее потрясение.

Vogue